Close

  • Если удача плачет...

    Какого счастья ищете, молодые люди? Именины, свадьба, похороны?
    Тётя Этя, ну что - тётя Этя?! Ой, не морочьте мне голову! Чихала я на ваши мемориальные доски...
    Ну да, в фас ясно вижу: Сашенька Васнецов. А что касается в профиль, так это сущее наказание!
    Хочете знать в самом деле, так Васнецову в девятьсот седьмом как раз проломили голову.
    Что и сделало с Шурки подлинного поэта. И пусть она не заливает, ваша бронза!
    Это были два друга, Шурка Васнецов и Сёма Друкер. Занимали соседние меблирашки.
    В ту пору я не торговала скумбрией - я танцевала в Оперном "Фарандолу"... Дайте присяду.
    Нет, мне не кажется! Я и впрямь тогда была балерина.
    Представьте, даже немножко прима. Украденная грузинским князем Котэ Гегечкори...
    Да-да - хвала Господу, я тоже где-то мемориал! И что, базланить теперь на весь Привоз?
    Ой, чтобы да, так нет! В гастрольных афишах писали: Этери Какоя, танцующая звезда Кавказа...
    Представьте, какой полёт! Вот только равви Исхак с Большой Арнаутской мне много раз повторял: не заноситесь вы слишком, Эсфирь Канторович! Вам будет больно лететь с такой высоты...
    Холера мне в селезёнку, если равви хоть капельку был неправ!
    Так оно и вышло, дети мои. Нет-нет, как раз теперь у меня всё - беседер.
    Не трогайте, в кошёлке рыба соседним кошкам. Можете её растревожить... Короче, дайте покой.
    Они ещё спрашивают, найдётся ли пара слов у тёти Эти за Васнецова и Друкера? Или!
    Эти поцы были страстно в меня влюблены. Оба. До безумия.
    Я не сказала? А вы не спрашивали!

    Шурка Васнецов, это был холодный сапожник и философ агромаднейшего размера.
    Он рассуждал о Ницше, как профессор консерватории, и ничего не пил, кроме отборного первача.
    В Шурке вечно дремала пропасть огромной силы, белокурых волос и любвеобильности.
    Он совершенно не выносил двух вещей: запаха сирени и отборной брани биндюжников!
    Здоровенный букет малиновых роз, поднесённый Шуркой в театре, смотрелся пучком одуванчиков...
    Он мог быть истошным и убедительным, если утром не хватало на выпить. Душа в Васнецове плавала игривая и поэтическая, за что Шурку вечно ублажали горничные и ненавидели городовые.
    Почему душа плавала, говорите? Милый Бог, ну не тонуть же ей в перваче!

    Его приятель, тоненький и хрупкий брюнет Сёма Друкер, был щипач от Бога и самый продуманный фраер на Ланжероне. О нём можно рассказывать много, и всё не будет чуточку слишком.
    Сёму чтили сторожа, городовые и газетчики, то есть люди, лишённые всяческого уважения.
    На Ланжероне о нём ходили легенды. Хилька Другораки, известный в округе шулер, однажды выиграл в покер у Сёмы целую кучу денег. Так Сёма с ним похристосовался на дорожку - и сразу вернул всё обратно! Наш общий знакомец Зибен-Ахт, не унывающий налётчик с Пересыпи, частенько говаривал: даже чёрные кошки на Ланжероне уступают Сёме дорогу... Таки был у человека призовой фарт!
    Манежил Друкер на Французском бульваре, где играл отборную рыбу: рестораторов, судей или городских чиновников, а также мореходных англичан и французов. Зачерпнёт плечом субчика.
    Шаркнет ножкой: звиняюсь нежно... И вася-кот!
    Я вам как женщина скажу...
    Друкер, это был очень шикарный поц в соломенном канотье, полушерстяном костюмчике белого цвета с чёрной бобочкой, при непременной костяной тросточке и в алой шёлковой сорочке с искрой.
    Всё, разумеется, контрабандное, включая лаковые шкары на Сёминых ножках...
    Но-но! По нижнему белью у мужчин будете искать себе другого эксперта.
    Глядишь, бывало, и сердце ахает: какой там вор? Шпрехшталмейстер!
    И вот вам невезучий цирк с этим шпрехшталмейстером...

    Представьте этот же летний вечер.
    Князь Гегечкори нежно жмёт мне локоть после спектакля и вызывается проводить к извозчику.
    Однако подсаживает не в пролётку, а в чью-то тёмную карету с витыми шнурами. Я ахаю, Котэ зажимает мне рот рукой в шёлковой перчатке... Ну просто Вальтер-Скотт! Карета трогается, и вдруг раздаётся крик: пусти её сейчас же, абрек! Шо я сказал... Эй, ты, в карете, загулявший жеребчик!
    И прочее хамство. Карета рывком останавливается. Я грохаюсь лбом в окошко.
    Князь открывает дверцу, а там видок - ну просто я тебя умоляю...
    У лошадиных морд стоят два красавца в наёмных смокингах, Шурка Васнецов и Сёма Друкер.
    Один бледный от пьянства, другой багровый от бешенства. И оба - с букетами алых роз.
    Да-да, помереть можно, до чего ж весело.
    Я говорю:
    - Ой, Сёма, какой вы галантный... А теперь, Бога ради, отпустите нас с князем. Не то я закричу, и туточки выйдет сорес!
    Я не говорила, что тайно была обручена с Котэ? Так вы ж не спрашивали...
    Сёма вздрагивает, делает большие глаза и шаг назад.
    Но этот бледный поганец Шурка, качаясь, как Вавилонская башня, хватает князя за шиворот и рвёт к себе. Тоненький князь летит из кареты, словно пробка из-под шампанского, и Шурка определённо собирается сделать князю форменный боже-ж-мой... Почему я вспомнила про шампанское?
    Оно стояло в ногах: мы с князем только что собирались пригубить по бокалу.
    Сёма смотрит на Шурку с Гегечкори в руках, но как-то задумчиво.
    Потом хватает початое шампанское и бьёт им Васнецова по темени.
    Разлетается всё! Пополам вдребезги. Шо конкретно, темя или шампанское, я не словила.
    Там стекло, там тёмные брызги...
    Шурка моментально - брык с копыт, и только запонки поскакали по мостовой.
    Князь освобождён, я успокоилась. Мы даже готовы ехать.
    Тут Сёма говорит с лёгким вздохом:
    - Не стану перечить, Этери, но всё-таки вы птица не для такого полёта... Мне жаль вас, девочка: в других руках принцесса фуэте могла стать королевой Ланжерона! Не фартит мне сегодня - наши не пляшут.
    - Оставьте нас! - гневно кричит Котэ.
    - Прощайте, Сёма, - тихо говорю я. - Берегите себя... И этого поца.

    Как говорили знакомые медсёстры, к полуночи Шурка пришёл таки в чувство. Громко призвал своего дружка опохмелиться и снова заснул. Сёма просидел над ним, страдая, всю ночь.
    Но что вы хотите с пьяного Васнецова?
    В больничной койке, страдая непроходящим похмельем, Шурка и сочинил свою знаменитую фоно-поэму "Крыло огня", которую на рабочих диспутах взахлёб читали Йося Уткин с Додиком Багрицким.
    На этом дорожки Сёмки и Шурки разошлись. Один почапал в тюрьму, другой в большую литературу.
    Появился целый сборник стихов, чтоб они были здоровы. Потом Шуркины вирши где-то похвалил Хлебников... Гораздо позже, в тридцатых, мне рассказывал об этом сам Шурка. Видите, какая у него на барельефе морда довольная? Он и мне приволок шесть длинных тетрадных книжек.
    Я уж не стала его расстраивать, что не читаю ничего, кроме либретто...
    И всё же с поэзией Васнецова я, кажется, немножко знакома.
    До сих пор, и только для друзей, я заворачиваю в Шуркины страницы свежую скумбрию.
    Но, мальчики, прочим больше не повезло! Сёму Друкера убили воры на этапе, проиграли в карты где-то под Тихвином. Князь Котэ сгинул в окопах германской. Воевал с Брусиловым, кажется...
    Боже, для чего я столько живу?!
    Untitled Document